Hohaн, hohaн (в пер. с арм. – ребенок) – наверное, первое услышанное мной армянское слово. В русскоязычной семье, конечно, надо было ждать армянской бабушки, чтобы услышать его. И еще одно в воспоминаниях раннего детства: Кола-бабушка гладит меня по голове (тепло ее большой и доброй руки я ощущаю до сих пор спустя 60 лет) – она часто произносит другое непонятное слово – матаh. Я много позже узнал его значение – это «ягненок, ягненочек», которого ведут на жертвенное заклание на пасху. Так пронзительно она ощущала судьбу ребенка, который приходит в большой мир – мир страдания, ужаса, насилия и крови. Как же было ей чувствовать по-другому? Ведь она – армянская бабушка, карабахская бабушка, а судьба мальчиков из Арцаха известна: это война, вечная битва, за свою жизнь, за жизнь близких, за свою землю.
Бабушка Кола
Кола-бабушка всегда в черном – черное платье, черный платок – немного страшно, но когда она касается своей рукой приходит тепло и радость. Она всегда что-нибудь готовит на кухне и тогда угощает детей куском вкусного, или сидит во дворе, обязательно в окружении внуков. Никогда не кричит, и внуки слушают ее ласковый тихий голос и стараются не сильно шалить. Именно Кола-бабушка готовит лаваш. Во дворе дома есть ямаочаг (тонир), что тоже страшное место для маленького ребенка потому, что там огонь. Но когда она рядом, можно заглянуть и увидеть, как здорово она печет хлеб – невероятная ловкость наклеить лепешку на стенки очага и через минуту выхватить горячий лаваш – я так никогда и не мог понять, как виртуозно и точно это у нее получалось.
Дом армянской бабушки был не в Армении, когда я туда попал – он находился в Средней Азии, в Ташкенте. Именно там поселились мои армянские родственники после долгих мытарств изгнания с родной земли, из Карабаха в 10–20-е годы прошлого века. Дед Аршак уехал первым, сначала в Баку, где работал на приисках Манташева, а оттуда в Среднюю Азию. Сюда переселились многие карабахские армяне, и целые улицы Ташкента в середине 20-х годов были отстроены их руками. Конечно, они стали пытаться восстановить свою прошлую жизнь, начиная с архитектуры домов, пространства двориков, которые украшались виноградной лозой, чистой водой и обязательно очагами-тонирами; были и подвалы с прессами для вина, бочками, ведь свои исконные занятия не так-то просто было забыть. Их жизнь была тяжкой. Ведь ассимилироваться в чужой среде всегда трудно, особенно тогда, когда одновременно меняется и жизненная среда, и род занятий. Не все приживались. Некоторые из старого карабахского рода погибли молодыми, так и не привыкнув к чужой и несвободной жизни.
Сардаровы из Азо и Чиракуз
Род Сардаровых (я это узнал позже от отца) был очень древний и происходил из двух родовых гнезд – сел Азох и Чиракуз в Нагорном Карабахе. Село Азох теперь известно всему миру, ибо именно там было найдено одно из первых поселений человека на планете. А я слышал об этом от отца очень давно, когда он рассказывал, как детьми они играли каменными наконечниками стрел в пещере у своей деревни. Кстати, название села Чиракуз, напоминает греческое название Сиракузы, а одного из предков звали совсем по-гречески: Коста. Карабахский мир удивительный, особый мир, ведь этот уголок Армении всегда был немного в стороне и большую часть своей истории находился под персидским (а не турецким) владычеством. Поэтому, например, один из предков Асри Баба-Бек официально имел двух жен. Вообще-то не совсем по-христиански, но видно таков был этот своеобразный карабахский мир. Что удивительно, ведь одного из карабахских князей также звали Джалал. Среди домашних легенд, рассказанных отцом, также легенда о Мец-папе (большом папе) Ереме, который умел великолепно строить дома. Потом я убедился в мастерстве предков, когда уже со своим архитектурным образованием и опытом впервые увидел фамильный дом в Нагорном Карабахе. Еще одна удивительная женщина в роду – Софья, которая (будучи довольно аристократичной) принимала ванны каждый день, для чего для нее ежедневно приносили десятки ведер воды и нагревали ее. Женщины рода славились не только изнеженностью. Многие из них умели обращаться с оружием и были хорошими наездницами. Такова карабахская жизнь – приход врага заставлял уметь сражаться или ускакать, спрятаться, когда невозможно было иначе уцелеть. В семейных легендах жили также воспоминания о прекрасных и обширных тутовых садах, которые навсегда были потеряны после войн и революций.
Дед Аршак и папа Сергей
Мягкость и доброта Колы-бабушки контрастировали с характером деда Аршака, который в отличие от белокожей Колы был чрезвычайно смуглым. Он запомнился очень суровым, неулыбчивым. Я с детства сохранил в памяти каракулевую шапку, которую он снимал только на ночь. А еще – золотые часы в кожаном мешочке, которые он всегда носил во внутреннем кармане.
Родные и близкие люди не воспринимались в детстве отдельно, как представители какого-то особого армянского мира, живущего своей жизнью в огромной стране СССР. Скорее посредническую роль в моем познании народа играли книги, которые всегда высоко ценились в нашей семье. «Вардананк» Демирчяна и «Самвел» Раффи были любимыми книгами с детства. Я не могу не включить их в свое армянское генеалогическое древо, хотя бы потому, что ощущение героизма нации пришло не только от реальной военной славы моего отца Сергея Аршаковича Сардарова, но безусловно от книг, которые воспевали подвиги героев борьбы за свою землю. И может быть даже представление о геноциде пришло ко мне не столько в виде лекции или фильма, а от бытового отцовского словесного образа. Мой отец никогда грубо не ругался – за всю жизнь я не слышал никогда от него брани, хотя он был строгим человеком и командовать ему приходилось тысячами людей. А вот когда я в юности совершал какой-либо необдуманный и глупый поступок, отец выговаривая меня, всегда говорил так: «Ты – турок»… Это было самое страшное ругательство.
Я уверен, что отец не был ни расистом, ни шовинистом. И все же память о подлости и преступлении против своего народа видимо жила и в нем.
О братьях моих и отца
Рассказывая о своем генеалогическом древе, я не могу не вспомнить старшего брата Олега. Собственно, я никогда не забываю о нем. Он был удивительно талантливым и трудолюбивым человеком – всегда что-то мастерил и конструировал. Это могли быть превосходные модели самолетов или миниатюрные радиоприемники (в 50–60-е годы их просто невозможно было нигде купить). Брат мастерил все сам, создавая не только электронные схемы, но и придумывая дизайн корпусов и ручек радио. Все было дефицитом, потому ручки, например, формовались из пластмассы, которая применялась для протезирования зубов и которую можно было достать. Одно из увлечений стало, увы, гибельным для брата. В середине прошлого века молодежь в СССР начала заниматься подводным плавани- ем – увлекла только что вышедшая книга знаменитого на весь мир подводника-француза Жака-Ива Кусто. Брат смастерил подводный аппарат, который стал причиной его гибели на Черном море. Это произошло, когда ему было всего 16 лет…
Не могу не вспомнить о братьях отца. Один из них Володя был прекрасным технарем и спортсменом-велосипедистом. В 20-е годы даже создал в Ташкенте свою велосипедную мастерскую. Отец всегда держал нас в строгости и не баловал деньгами. И вот, однажды, когда дядя Володя гостил у нас в Ленинграде, мы с ним и моим братом пошли в Эрмитаж. Здесь произошло следующее: брат сказал мне, что ему не хватает несколько рублей на покупку транзистора для приемника. Дядя Володя видимо услышал этот разговор. После выхода из музея, он вдруг сказал брату: «Вот я подобрал только что на улице деньги, 20 рублей, случайно нашел – пойди купи себе что надо». Только много лет спустя я понял, что это был маленький спектакль, разыгранный дядей, чтобы не делать показной жест одаривания, но все-таки осчастливить племянника. Грубость и тонкость души сочетались в этих людях. Другой брат отца – дядя Аркадий (Аршак) стал одним из видных партийных руководителей в Узбекистане. Это были жестокие тяжелые послевоенные годы, когда хлопок республика и страна должны были получать любой ценой. Однако, вспоминая дядину суровость, которая вероятно была абсолютно необходимой и естественной на такой работе, я не могу не вспомнить о его потрясающем чувстве юмора, которое иной раз заставляло всех закатываться от хохота, правда после паузы, так как юмор был всегда тонким. Еще большим юмором и жизнелюбием обладал другой мой дядя Миша, который был женат на младшей сестре отца Симе. Это был человек потрясающе умеющий располагать к себе людей – душа общества, великолепный мастер приготовления армянских блюд. Радуя окружающих своим кулинарным талантом, юмором и артистизмом, он часто не щадил себя, как бы делая себя самого мишенью для шуток других людей. Чудесный армянский двор дяди и тети в Ташкенте, весь поросший виноградом, стоит перед моими глазами. Именно здесь я впервые увидел таинство сотворения настоящего вина: отец моего дяди давил виноград ручным прессом и разливал в бочки. Запах винного погреба, закрывая глаза, я ощущаю спустя полвека. Младший брат отца Армен, в честь которого меня и назвали, был самый любимый в семье. Любимый, но не сбереженный. Он самый первый ушел на фронт и погиб в 1941 году, оставшись в памяти тех кто его знал, самым добрым, красивым и сильным из 5 братьев.
Как цветущий абрикос
Отец никогда не порывал связи с родными. Часто это были не только письма или телефонные звонки, но и деньги, которые он посылал своим отцу и матери без всяких просьб, или другим родственникам, когда такие просьбы поступали. Мой отец никогда не был жадным или нескромным человеком. «Барахольщиками» он называл тех, кто стремился любой ценой покупать все новые и новые вещи. Огромной трудностью было приобрести ему что-то из гражданской одежды или обуви. Он всегда отвергал всякие дорогие приобретения, например, дачи, которыми обзаводились многие генералы. И только автомобиль был исключением, правда, водил он его так, что у того, кто сидел рядом захватывало дух: сказыва лись многолетние навыки пилота-истребителя. Да и сам автомобиль был чистой носталь гией по самолетной технике. Отец заставлял чтить технику, знать ее и очень бережно ухаживать за ней. Испачканные автомобильным маслом старые брюки, ценились гораздо больше, чем новый галстук. А зимой он любил носить не пальто с дорогим воротником, а перешитую (собственноручно) лётную куртку. А каким он был дедом! Недолгие годы, которые он прожил в отставке, были для него отнюдь не поводом для безделья. Помню, как зимой, в лютый мороз, когда все еще спали, он собирался и ехал за молоком для крохотной внучки. Всегда делал это тихо, без лишних слов и только потом завтракал и садился читать и писать. Конечно, любовь и забота о маленьких детях – глубокая черта армянского менталитета. Такая же традиционная, как почтение к пожилым людям.
В заключение, говоря о моем армянском древе, я, конечно же, упомяну своих внуков Вазгена и Армена, сыновей моей старшей дочки Марины, которые продолжат род Сардаровых. И прекрасным символом нашей фамилии всегда будет цветущий абрикос.
Армен САРДАРОВ,
доктор архитектуры, профессор,
декан архитектурного факультета БНТУ
